Человек, · который · пережил · век

После поражения Колчака, часть офицеров уехала за границу, а часть была вынуждена остаться. Военных специалистов арестовывали и, поскольку в Красной Армии все были безграмотные – сначала использовали, а потом – расстреливали.
Папу арестовали в Новосибирске и посадили в тюрьму. Там свирепствовал сыпной тиф, и заключенные умирали от него. Второе образование у папы было медицинское, и он ухаживал за больными. Благодаря этому его не расстреляли, и он остался жив.

В какой-то момент мама потеряла связь с папой. Она была энергичной женщиной и, взяв маленького Игоря, поехала его разыскивать. Нас она оставила на попечение Ивана Эдуардовича, который пристроил нас в рабочую семью Саши-кочегара. Саша ездил на паровозе, а в свободное время играл с нами в карты. По воскресеньям мы обязательно ходили в гости к Энгельгарду, где его жена-латышка готовила к нашему приходу вкусные блюда с ягодами. В итоге мама нашла папу в Новосибирске и затем вернулась за нами.

А еще были чехи. Они чуть не убили Бориса, моего брата. Он вышел погулять в военной форме и столкнулся с группой чехов. Они уже собирались его прихлопнуть, но тут появилась мама и заговорила с ними по-польски. Услышав польскую речь, они сразу переменились: «Проше, Проше, пше-праше…», - «Извините, извините…». И так Борис спасся.

Чехи тоже двигались на восток и задержались на станции Зима. Их поезд был похож на наш, но от нечего делать они разрисовывали стенки вагонов, а на раздвижных дверях нарисовали своего президента. Президент имел бороду и был удивительно похож на Карла Маркса. Впрочем, в войне они не поддерживали ни одну из сторон. А еще чехи ходили в лес и в берлогах воровали медвежат. Их перевозили в ящиках, прицепленных снизу к вагонам, и на станциях выводили погулять. Мы бегали смотреть, как солдаты развлекаются, борются с медвежатами. Потом, через Китай, чехи уехали к себе в Чехословакию.

По станции Зима ходили красноармейцы. Они ждали «Золотого поезда» с Колчаком, который вез золотой запас на Дальний Восток (Позже там его арестовали и отвезли в Иркутск). Солдаты ходили в красных повязках, на которых черной печатью были изображены Ленин и Троцкий. Они вели себя нагло, показывали на повязку и говорили: «Смотри, это - Бог, а это – Дух Святой».

Солдаты ходили по всем квартирам и грабили под предлогом сбора вещей для «клуба», для «избы-читальни». Произвол был ужасный! Приходили делать обыски по нескольку вооруженных человек из ЧК, ГПУ. Если кто-то сопротивлялся – его тут же на месте убивали. Я помню это, несмотря на то, что была маленькая. Хотя нас, детей, это не особо беспокоило, мы, знай себе, играем - и все. Переживали только по поводу того, что нам дадут поесть.

Мы доехали до Верхнеудинска (совр. Улан-Удэ), и мама сказала: «Баста! Я не знаю, куда мы едем, поэтому мы останавливаемся здесь!». А поезд пошел дальше – в Китай, и Китай принял всех вполне доброжелательно. Оттуда все разъехались кто куда, в зависимости от связей. У нас связи были только с Польшей, поэтому мама решила ехать обратно. Она была женщиной энергичной и легко принимала решения.

Мы остановились на станции Зима. Почему Зима? Там жил наш сосед из Уфы, немец Иван Эдуардович Энгельгард. Он нашел должность мастера на железной дороге и женился на латышке (их было много сослано в Сибирь; после она сбежала с офицером, оставив его «соломенным вдовцом»).

Мама устроилась работать в военный госпиталь сестрой-хозяйкой, после чего мы все переболели сыпным тифом: мама, я. Мой брат чуть не умер. Помню, что в госпитале на полу, на соломе лежали раненые, окровавленные красноармейцы. Почти все были больны тифом, и случалось в порыве высокого жара люди выбрасывались из окон. Вам это не понять, потому что вы не чувствовали, не видели, не переживали.

В 1916 году папа приехал в Уфу, подав в отставку по возрасту, но вскоре грянула гражданская война, и папу мобилизовали уже в колчаковскую армию. Все семьи военных бежали от большевиков, как от заразы, и мы должны были срочно ехать на Дальний восток, чтобы оттуда попасть заграницу.

Дали товарный поезд с громадными американскими вагонами. Билетов не было, все было забито и ехали на нарах. Ехали очень долго – дорога была заполнена составами, и часто поезд стоял по нескольку дней. Прислушивались: если прицепили паровоз, гудок – значит пора собираться в путь. Туалетов не было, и пассажиры уже не стеснялись друг друга. Выбегут – и тут же ходят в туалет. Помню, с нами ехала одна очень красивая дама. И вот этой даме на станции понадобилось в туалет. Она открывает задвижку вагона, видит работника железной дороги с флажком возле колокола, и, указывая на туалеты («сортирчики», как их называли), спрашивает: «я успею?». А он с усмешкой говорит: «не знаю, барыня, успеете ли».

Еды было мало, но тайга подступала к самой железной дороге, и пока поезд стоял, мы успевали сбегать в лес, набрать грибов, ягод. С нами в вагоне ехала одна барыня. Бывало, ночью будила мужа и командовала, чтобы он подал ей уточку. И вот ночью она сидит и ест, а мы смотрим из-под одеяла и облизываемся – у нас уточки-то нет! Сколько всего было пережито, я запомнила на всю жизнь, как мы ехали! И таких несчастных как мы были миллионы!

В Ельце маме не очень нравилось – небольшой, скучный уездный городок. К тому же, фронт приближался, и надо было бежать на восток. Почему-то из всех городов мама выбрала Уфу. Папа – не возражал.
И вот мы приехали в Уфу, сняли большой флигель, и меня определили в частную женскую гимназию. Все девочки там ходили в коричневых платьицах с белыми передничками. Педагоги - не то, что сейчас - носили красивую форму синего цвета с гипюровыми воротничками и кружевами. Во главе гимназии стояла начальница, величественная грузинская княгиня, которая ходила в длинном шумящем шелковом платье со шлейфом и жила в том же огромном здании.

Все преподаватели были очень воспитанные и вежливые. Однажды был у нас пустой урок, в комнате за столом сидела классная дама, и мы должны были вести себя тихо. Вдруг открывается дверь, и входит опоздавшая девочка (мы знали, что она из семьи портного). Она делает реверанс, подходит к столу классной дамы и подает руку. Мы стали хихикать и шептаться через платочек (дети не должны первыми подавать взрослым руку, так же как и мужчина должен ждать, пока женщина подаст перчатку). Но классная дама протянула руку в ответ, притянула к себе девочку и что-то прошептала ей на ушко – потихонечку, деликатно, чтобы ее не обидеть. А потом спокойно сказала: «А теперь иди и садись на свое место». Девочка покраснела и села. А мы потом долго это забыть не могли!

При большевиках гимназию закрыли, а красивое здание отвели под Райисполком. Всех преподавателей разогнали, в том числе и нашу княгиню. Мама рассказывала, что она ходила по городу в лохмотьях и в итоге погибла под забором от нищеты и голода.

Очень хорошо помню, как папа меня выпорол. Как будто сейчас передо мной стоит эта картина! Это было в 1913 году, когда папа, получив отпуск, приехал к нам с фронта. Я тогда только поступила в старший подготовительный класс Елецкой гимназии и изучала французский язык. Я решила похвастаться перед папой, и его проэкзаменовать. Взяла учебник французского языка и спрашиваю:
- Как будет «корова»?
- Ваке, - спокойно отвечает он.
- А как называется слива?
- Прунье
Я смотрю в учебник и продолжаю:
- Как называется «бабочка»?
- Ла папильон
- Не так надо, с выражением, в нос, - говорю я поучительно, - Ла папильо-о-он. Не так! Ты - дурак!
Папа подскочил.
- Что-о-о ты сказала?
- Ничего не сказала, - пробормотала я и бежать.
А он кричит маме: «Вера, задержи ее!». Вера задержала. Он задрал мне юбку - и по попочке меня, как следует. Мне не было больно, но я так обиделась на него! Запомнила на всю жизнь!